Ковбой - Страница 13


К оглавлению

13

Когда она вышла, Бестужев с большим удовольствием сбросил надоевшую лазаретную униформу – на стулья. Но тут же, аккуратно сложив халат и все прочее, уложил все на заправленной постели: именно так и следовало поступать истинному немцу из простой семьи, не привыкшему пользоваться прислугой. Надел на голое тело драгоценный пояс, ежась от неприятного прикосновения прохладной резины, потом быстренько оделся со сноровкой военного человека. Штиблеты, побывав в соленой ледяной воде, стали чуточку жать, но тут уж ничего не поделаешь. Зеркала не нашлось – но он и так знал, что выглядит довольно предосудительно в своем некогда элегантном наряде.

Фройляйн Марта обернулась очень быстро, ему и ждать почти не пришлось. Поначалу Бестужев хотел дать ей денег, но тут же отказался от этой мысли: она наверняка обиделась бы, не тот человеческий типаж…

– Извозчик вас ждет, – сказала фройляйн Марта.

Она как-то странно держала правую руку – сжав ее в кулак, пальцами вверх. Бестужев сказал искренне:

– Не знаю, как и благодарить вас за заботу, дражайшая фройляйн Марта.

– Это мой долг, – сказала она не без волнения. – Лео, послушайте… Такой приличный молодой человек, как вы, просто обязан верить в Бога… Вы ведь верите?

– Конечно, – сказал Бестужев чистую правду.

Теперь, после вашего чудесного спасения, нет сомнений, что Господь печется о вас, он спас вас из этого ада…

– Мне хотелось бы так думать, – серьезно сказал Бестужев.

– И тем не менее вы не носите креста… Это плохо.

Бестужев смущенно пожал плечами. Не объяснять же, что свой нательный крест перед поездкой пришлось снять: господин Фихте по документам числился лютеранином, следовательно, нужно было соблюсти маскарад до мелочей – а откуда бы у лютеранина на шее оказался крест?

Фройляйн Марта разжала пальцы, сказала чуть застенчиво:

– Я позволю себе… Наклоните голову, Лео.

Бестужев покорно склонил голову, и сестра надела ему на шею католический крест из какого-то серого металла на прочном черном шнурке. Бестужев самостоятельно заправил его под ворот рубашки.

– Храни вас Бог, Лео…

Глава четвертая
Калиф на час

Они спустились на обширный пустынный двор, выметенный до немыслимой в России, да и в иных европейских странах, чистоты. Перед крыльцом стоял запряженный сытой гнедой лошадью черный экипаж с опущенным складным верхом, довольно-таки напоминавший российскую извозчичью пролетку. Сидевший на козлах человек при виде Бестужева вежливо приподнял котелок.

Несколько поодаль помещался плотный усатый мужчина в сером фартуке и кепке, приставив к ноге метлу, словно гвардеец винтовку. На Бестужева – как и на всех остальных, впрочем – он смотрел без всякого интереса.

Экипаж тронулся. Обернувшись, Бестужев помахал немке рукой, увидел, что она мелко, торопливо осеняет его вслед крестным знамением. Сказать по совести, его это чуточку растрогало – много лет прошло с той поры, как женщина подобным образом провожала его навстречу опасностям, да и женщины этой давно уже не было на свете…

Он увидел еще, что колеса экипажа оставляли за собой едва заметный грязный след – и к нему с метлой наперевес с бравым и решительным видом направился дворник в сером фартуке. Не подлежало сомнению, что через минуту вновь воцарится безукоризненная чистота.

«Да, на это немцы мастаки», – подумал Бестужев с невольным уважением. Что касается их пресловутой законопослушности, все не так однозначно, и законопослушность сия вызвана не каким-то особо благородным складом души, а энергичнейшими мерами властей, принимаемыми на протяжении столетий. Ему случалось говорить со знатоками вопроса. Взять хотя бы незаконных порубщиков леса: лет триста назад тевтону, застигнутому за этим неблаговидным деянием, без особых церемоний взрезали живот, вытягивали чуть-чуть кишку, прибивали ее гвоздем к дереву, а потом гоняли вокруг означенного дерева до тех пор, пока все кишки на него не намотаются. Несколько столетий подобных процедур дали свои плоды.

А впрочем… Чистоту и опрятность в немцев, об заклад можно биться, вовсе не вколачивали столетиями жесточайших наказаний, здесь какие-то другие механизмы сознания должны действовать, не имеющие отношения к страху перед строгой карой…

Экипаж выехал на улицу. Извозчик обернулся к нему (определенно за сорок, незамысловатое, простецкое лицо):

– Прикажете в Гарлем? В дом герра Виттенбаха?

– Подождите, – сказал Бестужев. – Вы, должно быть, не совсем правильно поняли фройляйн Марту… Остановитесь у обочины, будьте так добры… Прекрасно. Как вас зовут?

– Хайн, майн герр.

– Вы давно здесь?

– К зиме будет двадцать три года, господин инженер.

– И с тех пор не бывали в фатерланде?

– Увы, майн герр, как-то не сложилось. Семья, дети, заботы…

Вряд ли этому простодушному малому уточняли, что Бестужев – не подданный Германского рейха, а австриец. Бестужев сказал весело:

– Следовательно, у вас давненько не было случая лицезреть и изображения нашего обожаемого кайзера?

– Ну почему же, майн герр. В Народном доме висят великолепные портреты кайзера.

– Ну, это немного не то… – сказал Бестужев. – Вряд ли вы видели такие портреты нашего монарха…

Он достал из бумажника и положил на широкую ладонь кучера золотую двадцатимарковую монету с профилем помянутого обожаемого монарха. Хайн рассматривал ее с большим интересом – и, как подозревал Бестужев, дело тут было не столько в изображении его величества Вильгельма Второго, сколько в приятной тяжести благородного металла. Америка, конечно, земля обетованная для приезжего европейского люда, но вряд ли и здесь простой извозчик так уж часто держит в руках подобные монеты…

13